В ритме отвлечения

Образ той сенатской сессии трудно забыть: плакаты, растянутые поперёк трибуны, законодатели, занявшие зал так, будто институцию нужно физически заблокировать, чтобы она снова стала видимой, и дела республики, поставленные на паузу, пока все уверяли, что именно её и защищают. В центре конфликта было назначение комиссара INAI — вопрос настолько технический, что он легко усыпляет внимание, и настолько важный, что через него просматривается вся структура нашей публичной жизни. Сцена выглядела беспорядочной, но в другом смысле была слишком упорядоченной. Каждый знал свою роль. Оппозиция превращала паралич в моральный театр. Morena превращала двусмысленность в правдоподобное отрицание. Сама институция становилась реквизитом в конфликте, где представление уже заменило доверие.

Детали здесь важны. Сенат должен был обсудить назначение Рикардо Сальгадо Периллиата, технически сильного кандидата на одно из вакантных мест в Национальном институте прозрачности, доступа к информации и защиты персональных данных. INAI уже был ослаблен пустующими креслами, а сессия проходила накануне четырёхмесячного перерыва. Даже одно назначение имело значение. Morena, дав понять, что поддержит кандидатуру, проголосовала против. Оппозиция ответила захватом трибуны и остановкой заседания. Ещё двадцать вопросов повисли в воздухе. Затем обе стороны обвинили друг друга в безответственности, как будто вся эта структура не держится именно на таком взаимном обвинении.

Меня интересует не просто то, что политики ведут себя театрально. В политике театр был всегда. Гораздо глубже проблема в том, что театр перестал быть средством и стал самой субстанцией. Современная институция выживает, постоянно разыгрывая собственную легитимность. Прозрачность защищают посредством блокировки. Управляемость утверждают через процедурный саботаж. Серьёзный язык остаётся на месте, но его содержание истончается. Остаётся образ серьёзности: плакат, донос, перерыв, заявление о защите правового государства путём того, что обычная работа права становится невозможной.

Было бы удобно рассказать эту историю как историю инфантильных оппозиционных сенаторов, сорвавших работу государства. Но это было бы слишком просто и позволило бы Morena ускользнуть от структуры, в которой она тоже живёт. Партия, которая договаривается, отступает, импровизирует и делает неопределённость оружием, не может потом изображать себя хранителем чистого институционального порядка. Захват трибуны оппозицией не был чужеродным вторжением в политику. Это было зримое продолжение уже нормализованного сверху стиля политики, где институции риторически защищаются, одновременно стратегически опустошаясь.

Поэтому событие и показалось таким знакомым. Мы больше не ожидаем от институциональных акторов чистого разрешения кризисов. Мы ожидаем, что они превратят кризисы в сцены. Камера теперь часть зала. Каждый жест заранее рассчитан на циркуляцию. Держать плакат — значит не только требовать, но и производить образ, который будет жить в сети отдельно от скучной сложности законодательной процедуры. Обвинять противника в лицемерии — значит не только выдвигать тезис, но и подпитывать моральную экономику возмущения, которой дышит современная политика. Институция в этой логике не исчезает. Она остаётся стоять, но как декорация.

Трагедия именно этого случая в том, что сама прозрачность стала ещё одним инструментом борьбы за символическое обладание. INAI должен быть важен потому, что доступ к информации ограничивает произвольную власть, потому что институции, охраняющие публичный контроль, хрупки, потому что непрозрачность всегда служит кому-то. Вместо этого кризис вакансий стал ещё одним поводом для обеих сторон доказать что-то о самих себе. Оппозиция хотела продемонстрировать моральную принципиальность через отказ. Morena хотела сохранить пространство для манёвра, не оплачивая полностью цену этого манёвра на публике. А реальная проблема всё это время оставалась прежней: институция, ослабленная политическим расчётом.

Есть и наслаждение такого рода параличом, которое не стоит игнорировать. Его видно всякий раз, когда политические акторы предпочитают чистоту обиды более грязной работе разрешения проблемы. Решить проблему — значит лишиться позы, которую сама проблема делает возможной. Заблокированное назначение, захваченная трибуна, остановленная сессия: всё это становится источником идентичности. Одна сторона превращается в сторону преданной законности, другая — в сторону стратегического терпения. А гражданину предлагают выбрать, чья постановка заботы кажется ему более убедительной.

Это не исключительно мексиканская патология, но именно так проявляется одно из состояний нашей демократической усталости. Публичную жизнь всё труднее обитать, когда каждая институция одновременно незаменима и инструментализирована, защищена в принципе и деградирована на практике. Результат — не только цинизм. Это ещё и усталость. Граждан заставляют смотреть бесконечную последовательность сцен, где все призывают к подотчётности, а подотчётны почти ни перед чем, кроме фракционной выгоды.

От того дня остаётся не только образ сенаторов, противостоящих друг другу под плакатами. Остаётся образ институции, зажатой между необходимостью и представлением, ещё достаточно функционирующей, чтобы привлекать внимание, и уже достаточно выхолощенной, чтобы нуждаться в постоянном театральном спасении. Трибуну заняли, заседание прервали, обвинения множились, а вакансия осталась тем, чем и была до крика: конкретной проблемой, погребённой под более фотогеничным спектаклем. В этом и состоит настоящий скандал. Не в том, что политика на мгновение выглядела театром, а в том, что театр стал самым надёжным способом, каким политика теперь доказывает самой себе, что она всё ещё существует.